Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
— Эй, паря! Что тамотка вычитывают? Али про мор?
— Нету, про попов, архиереев…
— Ой! Что так?
— Детей, слышь, чтобы напредки не кстили…
— Что ты! Видано ли!.
— Повитух, чу, попами делают…
— Да что ж, братцы! Конец свету-переставленьс, что ли? Тут мор, а тут на-поди!
— Да ты не ори! Гашник лопнет…
— Да я не ору! Дьявол!
— Лапти в рот суешь… А ты слухай! Эй, Микиташка братенок! Катай сызначала, вычитывай все дочиста, до нутров… Ну! Ежели-де случится, звони по-верхам! Лупи, чтобы всем слышно было…
И Микиташка, приподнявшись на цыпочки на церковном крыльце и водя закорузлым пальцем с навозом под ногтем по строкам, «звонит по-верхам», «лупит», читает «наставление» Амвросиево:
— «Ежели случится быть в опасном доме больной и будет требовать для исповеди отца духовного, то оного и живущих с ним людей исповедовать с такою предосторожностию, чтобы не только до больного, но и до платья и прочего при нем находящегося не прикасаться, а ежели крайне будет опасно для священника, то оному сквозь двери или чрез окошко больного исповедовать, стоя одаль, а причащать Святыми Дарами таковых сумнительных и опасных людей, убегая прикосновения, чтобы не заразить себя, удержаться»…
— Удержатца!.. Слышь ты, не причащать-де!
— Что ты, али и впрямь, паря?
— Верно, бумага не врет, напечатано…
— А исповедовать, слышь, через окно али бо через дверь…
— Да это конец света, робятушки!
— Ох, горюшко наше, матынька! И на духу-то не быть перед светапереставленьем…
Бабы в голос воют… Парни в волосы друг другу вцепились из-за диспута о том, как исповедовать велят, в дверь или через окно… «В дверь!» «В окно!» «Врешь!» «Бац: трах-тарарах», и пошел ученый диспут на волосах…
— А ты ин вычитывай, Микиташа, о повитухах-то что пишут…
— Читай, отец родной… А вы, бабы, ближе, тут про вас писано…
— Ох, матушки! Умру со страху, коли обо мне… Ой-ой!
— А ты не вой, тетка, загодя… Сади далей, Микиташа!
И Микиташа садит далее, ковыряя бумагу навозным когтем:
— «Ежели случится в опасном доме новорожденный быть младенец, оного велеть повивальнице из опасной горницы вы-несть в другую и при крещении велеть оной же погружение учинить, а и самому священнику, проговори форму крещения, окончить по требнику положенное чинопоследование; остриженном же власов и святым миропомазанием, за явною опасностей), удержаться»…
— Слышь ты! Опять, чу, «удержатца»… Не ксти робят!
— Повитуха, чу, окунает в купель… Слышь, тетка?
— Ох, батюшки: как же это!
— А власы — ни-ни! Не замай, робенка не стриги, и мирром не мажь, поясняет толкователь из раскольников. — Сущие языцы! Ишь до чего дожили православные! А кто виной!
— Кто, батюшка?
— Лжеархирей еретик, новый Никонишка…
— А ты чти, Микита, чти до конца, на-нет!
— «Ежели случится в таком опасном или сумнительном же доме мертвое тело, то над оным, не отпевая»…
— Кормилицы, не отпевать! Касатики!
— Цыц! Не вой! — Баба умолкает…
— «…не отпевая и не внося в церковь…»
— Ох, смерть моя!
— Не вой, сказано тебе! Ушибу!
Баба молча хлюпает…
— «…и не внося в церковь, — продолжает Микита, — велеть отвезти для погребения в определенное место того ж самого дня…»
— Ни отпевать, чу, ни в церковь не вносить, слышишь!
— Да что ж мы, собаки, что ли, что нас и в церковь не пущать, братцы?
— Али церковь кабак? Вон и кабаки запечатали, и бани запечатали, а теперь — на! Уж и храмы Божьи печатать! Да что ж это будет, православные?
— Али впрямь они шутят! Али на них и суда нету!
Обезумевший, растерявшийся народ начинает обозлеваться поголовно, стихийно — на кого, на что, за что, он еще сам не знает, не разглядел, на кого бы ему накинуться.
Где-то слышится барабанный бой, глухо так стучит барабан, зловеще… Это не марш, это что-то худшее…
— Чу, братцы! Барабан!
— Али набат? Где ж пожар, православные!
— Али сполох? Что ж не звонят! Братцы! На колокольню!
— Стой! Надыть узнать, какой сполох…
Толпа отхлынивает к церкви… Вон едет мортус с возом трупов, толпа уж и не глядит на него, пригляделась, она уж начинает жаждать крови живых людей…
А барабан все ближе к церкви, к толпе… Виднеется конный, машет белым платком, вздетым на обнаженную саблю…
Толпа обступает офицера и барабанщика. Офицер делает знак, барабан умолкает. Толпа ждет; это уже не прежняя овцеводная толпа… У этой толпы злые глаза…
— Долой шапки! — кричит офицер.
— Что шапки! Нам не жарко-ста! Не пили…
— Долой, мерзавцы! Царский указ читать буду…
— Указ! Указ!.. Долой, братцы, шапки!
Шапки снимаются.
Офицер развернул бумагу и стал читать громко, медленно:
— «Указ ее императорского величества, самодержицы всероссийской, из правительствующего сената, объявляется всем в Москве жительствующим. Известно ее императорскому величеству стало, что некоторые обыватели в Москве, избегая докторских осмотров, не только утаивают больных в своих жительствах, но и умерших потом выкидывают в публичные места. А понеже такое злостное неповиновение навлекает на все общество наибедственнейшие опасности: того для ее императорское величество повелевает отечески, по именному своему указу, строжайшим образом обнародовать во всем городе, чтоб отныне никто больше не дерзал на такое злостное и вредное ее императорского величества законов и установлений похищение. А есть ли, не взирая на сие строгое подтверждение, кто в таком преступлении будет открыт и изобличен, или же хотя и в сведении об оном доказан, таковой без всякого монаршего ее императорского величества милосердия отдается вечно в каторжную работу».
Толпа как-то разом вздохнула, широко, глубоко, всею наболевшею грудью как-то всенародно вздохнула…
— Мертвых, чу, утайком держут! Кто их держит!.. Вон мертвый крыжом лежит, суди ево! Вон его судья!..
И сотни рук указали на приближавшуюся фуру с мертвецами и на багор мортуса, который зацеплял этого лежавшего крыжом… Мертвый корчился на багре, он был еще жив… Корчится словно рыба на удочке…
Офицер молча поворотил коня.
II. «БОГОРОДИЦУ ГРАБЯТ!»
Как ни ужасна была картина, которую представляла чумная Москва в течение последних двух моровых месяцев, августа и начала сентября, но никогда еще не глядела она
